магический ключ
магический ключ

РОЖДЕНИЕ И СМЕРТЬ В СЛАВЯНСКИХ ВЕРОВАНИЯХ

< Вернутся назад

РОЖДЕНИЕ И СМЕРТЬ В СЛАВЯНСКИХ ВЕРОВАНИЯХ

Имя, по народным верованиям, служило средством передачи известных качеств покойного новорожденному. Это общемировое представление, от которого в европейском мире осталась лишь тра­диция называть новорожденного именем умершего родственника, генетически восходит к культу предков. У народов, находящихся на ранних стадиях общественного развития, эта архаическая культовая связь проявляется вполне осознанно. В качестве примера рассмот­рим два географически полярных, но внутренне единых случая. Народы Севера полагали, что «умерший маленький ребенок через некоторое время может снова родиться у той же матери или через поколение в том же роде. Тогда ему можно было дать имя умершего. Во всех других случаях нганасаны предпочитали давать новорож­денному совершенно особое имя, стараясь, чтобы другого такого не было». У гиляков существовало верование, что человек после своей смерти получает другое имя, уже как существо другое, новое. По данным миссионера Лафиго, существует верование, что имя по­койного погребается вместе с телом, пока у родственников не по­является желание «выпрямить дерево или поднять покойника из могилы». Это значило, что настал черед передать имя умершего другому человеку, который и становится полноправным воплощени­ем покойного, потому что имя, согласно первобытной философии, является существенной частью человека, возможно, даже его душой.

 

Имянаречению придавалось столь важное значение потому, что, по народным представлениям, имя как бы воплощало в себе рожде­ние новой души. Младенец только по получении имени становился человеком, который вливался в общий круговорот переселения душ. По верованиям примитивных народов, человек мог возродиться вновь в любом облике — будь то животное, человек, растение, ка­мень и пр., потому что эти народы были анимистами по своему миро­созерцанию. Для них все существующие объекты и явления «не только живые, одушевленные существа, но и одаренные полной индивидуальностью, неумирающей душой, разумом и волей.  Под многообразием форм скрывается одно и то же по своей при­роде — человек». В мифах разных народов мира превращение в камень считалось тяжелейшим наказанием, так как в этом случае душа оставалась там навсегда. В фольклоре подобная метаморфоза не имеет принципиального отличия от прочих воплощений души. Смерть оказывается здесь преодоленной с помощью волшебного средства или «живой» воды, как, например, в сказке «Федор Водович и Иван Водович»: «Обратился оттуль Иван Водович назад, немного отошел, лежит сер-горюч-камень на дороге. Поколотил этот камень Иван Водович. „Это лежит видно мой братец, Федор Водович“». Вороненок приносит «живую» воду, и герой воскресает.

Предки и потомки составляли единую сакральную общину. Мир по ту и по эту сторону мало чем отличался один от другого. Он мог совпадать полностью, быть тождественным земному. Тогда покой­ный, покинув этот мир, находит своих «ранее умерших сородичей и начинает жить вместе с ними.  Двойники занимаются тем же, чем живые люди, — охотятся, рыбачат, ездят на оленях». Посколь­ку в представлениях примитивных народов загробный мир подобен земному, то и там возможно умирание с последующим возрождением на земле: «Двойник умершего человека живет в мире мертвых столь­ко же лет, сколько там жил человек в настоящей жизни (...) а по­том „вторично" умирает и превращается в жука». По одним сведе­ниям, в загробном мире уже не умирают, по другим — «умирают и возрождаются на земле, причем хороший человек становится на земле человеком, а плохой — собакой». Подобные представления, имевшие, очевидно, мировое распространение, находят отголоски в народной поэзии, сказках прежде всего . Обмен между мирами происходит постоянно. Герой находит себе невесту в «тридесятом» царстве, сын ищет на том свете мать («Опущусь я в яму подземельную и узнаю <. . .) там ли наша матушка» . Народная поэзия иногда существенно трансформирует начальные представления — сказочный герой оказывается способ­ным без смерти покинуть пределы земной жизни и оказаться на том свете. В одной из сказок, записанной Худяковым, рассказывается, как юноша, оказавшись волей случая и злого умысла своих спутни­ков на том свете, женится на птице, но та улетает от него и он от­правляется искать жену. «Идет, плачет, видит ворона летит. „Что ты, Ванюша, плачешь?" Он отвечает, что пропала у него жена. Ворона говорит: „Хватайся мне, Ваня, за ноги, я уволоку тебя к твоей жене!“ Так она доставила его на небо и обратно».

В мифологии и фольклоре миры способны оказаться подобны­ми в своей противоположности. В русской сказке, записанной на территории Якутии, мир земной и мир «горний» оказываются пе­ревернутыми. Старик попал в «иной», подводный мир. Дошел он с «человеком с хвостом» до дому, в котором они были уже однаж­ды, «а там народу! — музыки играют да танцуют. Старику стало удивительно, спросил он товарища: „Да вот какое живи: прошлый раз все плакали, а теперь музыки играют да танцуют". Человек говорит к нему: „Прошлый раз у них ребенок родился — они к не­му не рады, то-то и плакали, а теперь у них человек помер". Ста­ричок говорит: „От нашего у вас совсем разное"» .

Совершенно аналогичная система представлений может быть отмечена и у северных народов. По хантыйскому мифу, «смерть в верхнем мире означает рождение в нашем, а смерть в нашем рож­дение в нижнем; то, что здесь мертвое, — там живое, что здесь поврежденное — там невредимое, когда здесь солнце — там луна и т. д.». У нганасан в нижнем и верхних мирах все наоборот: «Наше солнце превращается в луну, луна — в солнце». Подобные пред­ставления способны объяснить и обычай «запахивать одежду на покойном на правую сторону (для распашной одежды кетов характе­рен запах полы на левую сторону), разбивать посуду, ломать лук, нарты и другие предметы, оставляемые у могилы. В загробном мире все это должно принять свою «правильную» форму и «состояние».

Итак, представления о временной и пространственной связи по­колений, о реинкарнации, получившей философское объяснение в ин­дийской мифологии и буддизме, полно представленные в верова­ниях нарядов, стоящих на низших ступенях общественного развития, не находят уже своего прямого отражения в религиозных веровани­ях европейских народов. Отзвуки этих верований сохраняются в фольклоре этих народов в трансформированном виде в застывших клише, что свидетельствует о былой и, возможно, не до конца утра­ченной вере.

Далеко не все представления мифа продлевают свою жизнь в фольклоре. За круг мифических представлений не выходит нерасчлененное единство живого и неживого, а внутри живого — двуединая природа человека, но основной анимистический принцип мифического мышления, объективирующий абстрактные представле­ния, сохранится за пределами мифа.

Тайна смерти и посмертного существования была одной из опре­деляющих идей языческого мировоззрения. Не случайно «со времени первого появления человека и до настоящего времени ни одно явле­ние не вызывало в нем столько сильных эмоций и такого напряжен­ного процесса мысли, как смерть, это странное, непонятное явление, идущее коренным образом в разрез с самыми сильными инстинктами
всякого живого существа, логическое отрицание всего существующе­го и самого смысла существующего».

 Родствен­ное, духовное единство живых и мертвых оказывается нарушенным. Именно с этого момента, по-видимому, создается почва для крутого перелома в мировоззрении и как его следствие — в погребальной обрядности превалирующей становится идея страха перед мертвым, которая затмила собой даже чувство почитания предков.



    Косвенным отражением этой идеи могут служить и следующие этнографические данные, которые сводятся к древнейшему представлению пространства в виде круга: «Еще в средние века с идеей круга было связано представление о мире вообще» .

< Вернутся назад


       

Write a comment

  • Required fields are marked with *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.